Главная>>Фольклор>>Чирук И. Г. Христианские мотивы в фольклоре

Чирук И. Г. Христианские мотивы в фольклоре

Фольклор – устное народное творчество, которое имеет в своей основе языческое мировоззрение. Этот очевидный факт описан многими исследователями фольклора в дореволюционное и советское время. По понятным причинам христианская составляющая устного народного творчества мало интересовала исследователей: до революции объектом  исследований становилось древнее, отмирающее язычество, поскольку христианство являлось неотъемлемой частью жизни народа, в советское время христианство также не могло стать предметом интереса – уже иным причинам. Тем не менее, христианское мировоззрение, как это мы увидим ниже, глубоко проникло и в народное творчество.
      Жанры фольклора, кроме художественных особенностей, всегда обладают прагматической целью, удовлетворяя различные потребности человеческого общения. Например, очевидно назначение колыбельной песни; обрядовые, плясовые, лирические песни, сказки и анекдоты также имеют свое конкретное место в быту.
      Фольклорному произведению свойственно включать в себя все, что вписывается в систему народного творчества, что ассоциативно или функционально. Поэтому в период активного бытования жанра возникает вариативность – наличие различных вариантов как в образной системе, так и в сюжетных поворотах. (Пословицы: Ума палата, да и та дыровата. – Ума палата, а ключ потерян. – Ума палата, а глупости – Саратовская степь).
      Пока предание не записано, оно развивается проходя своеобразную систему естественного отбора, приобретая некоторые черты, присущие народу-носителю. Например, в сказке братьев Гримм королевича, превращенного в лягушку, героиня, ничего об этом не подозревающая, расколдовывает, возненавидев и ударив об пол. В русском варианте героиня целует лягушку, «полюбив за доброту».
      Возникновение и окончательное формирование многих жанров происходит в период христианизации сознания носителей, и это неизбежно отражается в произведениях, которые не остаются застывшими осколками языческих представлений: они перерабатываются, переосмысливаются, что-то привносится, что-то исключается.
      В этом докладе из всего многообразия фольклорных жанров хотелось бы обратиться прежде всего к волшебной сказке – жанру, казалось бы, далекому от религиозных мотивов. Волшебная сказка – это идеальное пространство с идеальным героем, где герой – богатырь. Он и сильный, и красивый, и мудрый, и добрый. «Добрый молодец» – это не добренький, а «добротный» – талантливый во всем. Только тогда ему положена царевна и полцарства в придачу.
      С приходом христианства появляется «новый этикет общения с Божеством», привычка призывать Божье благословение, по-иному обращаться за помощью.
      Так, сказочный герой, отправляясь в путь, спрашивает благословения у родителей. Исконной же формулой надо считать просьбу отпустить. Старшим сыновьям следует ответ: «Божье да наше благословенье!» (Ончуков, №3) Третьего сына обычно не отпускают сразу за малолетством, он просит: «А даите поеду и не даите поеду!» Благословение дают, потом благословение же (в той же форме) прилагается и к коню. После эпизода, изображающего объезд коня героем, благословение не повторяется, следует только прощание. Таким образом, благословение воспринимается в церковно правильном смысле: однажды данное оно уже действует. Другая сказка (Афанасьев, №271) содержит в тексте точное определение: «...принял от отца, от матери их родительское, навеки нерушимое благословение...»
      В конце иной сказки (Ончуков, №3) герой утверждает, что не может взять царь-девицу замуж без родительского благословения: «Как же ты прижил мне двух сыновей, а зачем от меня наугон гонишь? – Я тебе хоть и прижил, да без отца-матери благословенья не могу замуж взять. Отец и мать благословили. Обвенчались, стали жить-поживать». Как видим, функция благословения выходит за рамки речевого акта.
      Можно отметить и иной эпизод: вечером совершается не только молитва, но и дается благословение: «Раз, благословляя их на ночь, сказал отец…» (Афанасьев, № 240).
      Благословение естественным образом следует там, где его предваряет испрашивание разрешения на совершение какого-либо действия. «Василиса Премудрая: – Дай я пирог испеку. – Пеки с Богом» (Афанасьев, № 219).
      Как в жизни православных христиан, так и в сказке мы не найдем жестких правил того, когда следует спрашивать благословение. Практически все старшие могут благословлять младших именем Божиим в случае особого вдохновения (особенно имеющие на это право: родители, крестные, духовники). Волшебный помощник – добрая сила по отношению к герою, значит и он должен благословить. Так, Волк-самоглот, шурин героя, благословляет: «Ступай, – говорит, – домой с Богом, и я за тобой пойду». Благословение ехать в дорогу с советом, что и как делать, герой получает и от старушки в подземном царстве (царстве, предположительно, нехристианском): «Поезжай с Богом!» Даже Баба-Яга, выступая советчицей, может сказать: «Поезжай с Богом!» (Афанасьев, №172). Благословение дается и на то, чтобы идти к водяному (нечистому) проданному ему сыну: «Прослезились отец с матерью, дали ему свое родительское благословение и отпустили на чужую сторону». Родительская молитва явно замещает в структуре сказки языческий оберег.
      Согласно православному этикету, действующему в сельской местности по сей день, при входе  в дом следует перекреститься на иконы, а потом только здороваться. Например, входит герой к бабушке задворенке: «Богу помолился, с бабушкой поздоровался».
      Не является невежливым даже в случае присутствия царя прежде помолиться, а потом ему кланяться. Скорее наоборот, в сказке говорится с тем обычным пафосом, когда сказочник хочет показать, что герой всем хорош: «Иван вошел в царские покои, помолился на святые иконы, поклонился царю и вымолвил...»
      Есть и другой пример, как прилично входить в дом: «Вдруг пригонил Лука-водовоз, помолитовал у избушки, царска дочи "аминь" отдала...» (Ончуков, №8). Обыкновенно в повседневной действительности (чему свидетельство и следующая ниже бывальщина) читается краткая молитва в указание, что приходит человек, а не нечистый дух, и находящийся внутри отвечает: «Аминь!» в знак того, что он слышал молитву: «А вот в тридцать шестом году у нас старуха копала ягель, вдруг идет по лесу в шинели человек. Она с мешком ли была, с коробом –  и бежать. Домой прибежала и кричит: “Ой, старик! Прохожего видела!” (Это черта у нас так зовут).
      Ну, старик ей: “Сегодня закрывай все, окна и двери”.
      Вот они пошли за водой с коромыслом, а он по болоту идет со свечкой. Они и коромысло бросили, прибежали, все завязали, и окна и двери. И сидят. И вдруг заколотилось:
      – Пустите!
      – Не пустим, кто такой?
      – Человек!
      А жонка-то смотрит: “Он, говорит, он самый!”
      Старик ему кричит: “Читай молитву!”
      А он: “Не умею!”
      – Ну, читай за мной!
      Старик и зачитал: “Господи Иисусе Христе, помилуй нас!”  Ну, он повторяет. Спустили его.
      – Кто ты такой?
      – А я тут хожу, травы да мхи собираю.
      Он в этой же деревне на квартиры стоял. Так когда пришел домой, рассказал, так старуха-хозяйка в обморок упала, чуть со смеху не померла...
      В прежно-то время без молитвы и в дом не запускали, прочитают – и “аминь”, тогда откроют уж» (Ск. Терск. берега, № 127).
      Герой отправляется в путь и если встречает кого работающим, обязательно помолится \ пожелает помощи Божьей. «А маладец паехал дальше, ехал-ехал, подъехал к аднаму двару, вшол в избу: там сидит красна девица, ткет утирки. Он сказал: "Бог помачь тебе, красна девица!"» (Афанасьев, №177), то же самое говорится кузнецам.
      Доходит до того, что, видя дерущихся леших (нечистую силу), герой говорит: «Бог помочь вам, три леши, делить три весчи!» (Зеленин, Вят. №3). Упоминание о других молитвах встречается реже: сказка на них не останавливается: «Наутро мальчик встал, умылся, Богу помолился и поблагодарил хозяйку за хлеб за соль» (Афанасьев, № 197).
      Волшебный помощник, конь, советует: «Молись Богу да ложись спать. Утро вечера мудренее» (Афанасьев, № 185; 240). Нетрудно понять, что речь идет о некоем вечернем молитвенном правиле героя – обыкновенном на все дни его жизни, а не о специальном призывании Бога. Конь как бы говорит: «Успокойся, делай как всегда».
      Функционально то же самое: «Мать ты моя родительница! Молись-ка Спасу, выпей квасу да ложись спать. Утро вечера мудренее» (Афанасьев, №190). «Не тужи, молись Богу да ложись спать» (Афанасьев, № 212).
      В сюжете «Волшебное кольцо» герой советует ничего не понимающей матери: «Матушка, не удивляйся, а молись Богу: дом этот наш» (Афанасьев, №190). Здесь можно увидеть указание на необходимость поблагодарить Бога.
      В сказке «Утка с золотыми яйцами» герой, разбогатев, говорит: «Дети, молитесь Богу, Господь нашел нас» (Афанасьев, № 195). Это также является формулой благодарения. Равно как и нижеследующие контексты:
      «Были у Василисы Премудрой три вещицы: щетка, гребенка и полотенце. Вспомнила про них и говорит: – Еще Бог милостив! Есть у меня оборона от царя Некрещеного лба» (Афанасьев, 224). «Видно, бурей корабль разбило и все товарищи мои потонули; слава Богу, что сам-то уцелел» (Афанасьев, № 273). «Рад мужик, каждое утро ходит на поле, любуется репкою да Бога благодарит» (Афанасьев, № 238).
      Христианское мировоззрение знает понятие греха, неведомое мировосприятию язычника. Грех, как провинность перед Богом, есть реалия, находящаяся вне человеческих отношений, и она никак уже не компенсируется ловкостью героя, его магическим умением: «За грехи у тебя эти рога выросли. Повинись: не обманывала ли кого, не обирала ли кого?» (Афанасьев, №193). Герой наказал жену железными прутьями, «царевна спокаялась» (Афанасьев, № 192).
      Иногда христианское понятие о грехе соотносится с представлением о нормах человеческого поведения в противовес нечеловеческому, животному, скотскому. Словесную тварь убивать нельзя, на охоте привычно стреляют дичь, дикую тварь, бессловесную. Но когда орел просит героя не убивать его, подождать, герой отвечает: «Ну, Господь с тобой, не возьму греха на душу» (Афанасьев, № 221). Или другая ситуация – смешение словесного и бессловесного, человеческого и животного – в инцесте: «Что ты, брат! Вспомни Бога, вспомни грех: женятся ли на сестрах?» (Афанасьев, № 114).
      Русский дух, русский человек – обозначение человеческого по отношению к нечистому, мертвому, дикому миру. Так, в сказке «Про солдата» герой попадает во время кораблекрушения на необитаемый остров: «Там были птички кой-какие, козы лихие… Поймал себе коз диких, они к нему привыкли. Наловил он кур себе, все стали смирные. А диких там несметно. Там идут к нему медведи лесовые… забрали его и все его барахло: четыре козы, десять кур (приобрел себе диких, они стали все равно как русские). А прочих зверей не взяли. Как сели на корабль, они как кричали. Волки к нему привыкли, зайцы привыкли, медведи русские были» (Куприяниха, № 55)
      Самосознание народа как православного, крещеного входит в речевую норму, становится синонимом к словам «русский», «человеческий»: «Здесь живет ведьма, летает она по дорогам на соколе и ловит крещеный народ к себе на мытарства» (Афанасьев, 176). Герой кричит на змея: «Крещеный народ поедаешь, а сыт не бываешь!» (Там же). «Вздумали они задать пир на весь крещеный мир» (Афанасьев, 197). Для сказки как идеального пространства, естественно, что все люди – православные христиане и никак иначе.
      Представление о браке также связано с участием Бога, поэтому налагает обязанности, соответственные законам Божиим: «Живет Анна Прекрасная королевна с Иваном-царевичем, как подобает жене с богоданным мужем, всячески его словами улещает, а сама мыслит…» (Афанасьев, № 198) на него злое. Проявляя внешнее послушание, Анна Прекрасная королевна поступает в действительности не по-Божьему – контраст внешнего и внутреннего очевиден только тогда, когда вступает в силу Божий суд. Анна-язычница могла бы вести себя в соответствии со своими желаниями и была бы права, пока побеждала.
      Венчание не только законное завершение делу.  Даже в случае самоуправства героев венец – дело непоправимое. Еже убо Бог сочета, человек да не разлучает (Мк 10, 9). Герой всех усыпил скрипкой, повел невесту в церковь, обвенчался с ней, «король проснулся, видит дело сделано, ничем не воротишь» (Афанасьев, № 230).
      Среди героев волшебной сказки с христианской точки зрения оказываются маркированными в первую очередь антагонисты, «злое» начало сказки. Магическое умение прежде считалось обязательным и похвальным качеством героя, а теперь в некоторых случаях получило и негативную окраску. Сказка сталкивается с проблемой: христианское сознание не допускает договоров с нечистой силой… Например, «по щучьему велению» – магическое заклинание, но если произносится так: «по щучьему велению, по Божьему благословению» – это уже молитва. Может показаться, что две эти словесные формулы мало чем отличаются, но это не так: важней всего мотивация, а не внешнее оформление. А мотивация с приходом христианства меняется.
      Теперь состязание двух магов требует духовного противопоставления и тогда в одном случае оправдания, в другом – осуждения. В свете этого царь, задающий сложные задачи потенциальному зятю или претенденту на престол, а после отгадывающий по волшебной книге, куда спрятался герой – осуждается. Неслучайно он называется царь-чернокнижник.
      Царь отрубает голову неудачливому добровольцу играть в прятки и получает оценку сказителя: «Этому царю что дурно, то и потешно» (Ончуков, № 2).
      В сказке (Афанасьев, № 224) царь-чернокнижник имеет прозвище «Некрещеный Лоб». Это, однако, не значит, что царь некрещеный. Уже упоминалось, что народ в подземном царстве тоже православный и крещеный. Прозвище говорит, что  царь не благочестив, Бога не почитает: лоб не крестит. В том же смысле как неведающий Божьего закона предстает царь подземный: «Схватил его за бороду Чудо-Юдо Беззаконный» (Афанасьев, № 225). Цари подземные уподобляются царю-чернокнижнику. Другой пример в сказке о Василисе Премудрой: «а водяник это ей отечь немилостивый» (Карнаухова, № 1).
      В некоторых случаях сказка прямо говорит о содействии царя-чернокнижника с дьяволом: «Тут царю-волшебнику не стала показывать книга, так как ему показывал дьявол» (Зеленин, Вят., № 8).
      Собственно нечисть в сказке предстает двояко. Особняком здесь стоит образ черта / дьявола / беса / нечистого и проч. Для языческого сознания это персонаж, имеющий обыкновение действовать не во вред человеку, а в своих интересах. С ним можно договориться. Подобные сказочные черти живут в озере, хитрый мужик может собрать с них дань. Для христианского сознания бес – злой дух, действующий всегда во вред человеку, хитростью он превосходит человека, поэтому прогоняется только силой Божьей. Бес живет в преисподней и там наказывается, если проявляет нерадение ко злу. Обычно в сказке мы имеем контаминацию двух изложенных представлений.
      В приведенном выше примере (Зеленин, Вят., № 8) Иван Гогаринов договорился с дьяволом, но не продался ему. Именно так, услуга за услугу, он получил волшебного помощника. В этом тексте лукавый предстает двояко, сперва в христианском свете (стремясь искусить отшельников), а после – как волшебный помощник героя (прячет его от царя-колдуна) – в языческом.
      Мотив «дьявол просит ввести в грех» двух старцев, герой бьет одного по плеши, ссорятся оба, дьявол помогает герою в нужде – встречается также в жанровом варианте былички: «Старуха ходила за морошкой в лес, да блудила долго, выйти не может, домой попасть. Ну, а шишко (по-нашему, лесовик) приходит: “Не можешь муты сделать со старцем, грех произвести”.
      Ну, она пришла: “Отче, отворите окошечко”. Тот отворил, наклонился к ей, ну, она взяла, рукой его щелкнула в голову: “На, говорит, тебе, другому оставь”. Ну, а другой пришел: “Што, говорит, чего тебе дали?”  –  А не дали ничего.  “Да как же ничего, сказала: “Оставь другому”. Поспорили, да погрешили. А шишко с лесу вывел, домой свел» (Ончуков, №194).
      Неизменно попадает в сказку и христианское понимание врага: солдат отчитывает город, ему мешают мнимые отец и мать. Метатекст сказителя: «Это к нему приходил мать-отец, это дьявол приходил к нему, штобы он ушол» (Зеленин, Вят., №7).
      Сравните также эпизод сказки «Солдат и черти»:  «… Лег благословесь. Вдруг идет, в котором он полку служил, енерал и ведет отьца и мать ево. – "Ты што же, брат, сбежал? – говорит. – Не дослуживши ушел?" Матка и отец стали просить ево: "Ступай дослужи службу, сын!" А солдат сказал: "Ежели вы отец и мать мне, то могите подойти и сюды!" А енерал ответил: "А, ему не жалко батьки и матки? Вздуйте же хорошенько иф!" Принялись три бесенка ломать и рвать палками  отьца и мать. Отець и мать заплакали, стали просить ево со слезами, а ен ответил: "Бесовская сила, ты коль не хитра, а миня отсюды, говорит, не взять!" Оне розсмеялись, побежали прочь от нево» (Соколовы, № 43).
      В сказках с нечистым духом, не являющимся ни помощником, ни дарителем, черты врага рода человеческого усугубляются. Сравнивая две сказки «Два брата мельника» (Худяков, № 7) и «Правда и Кривда» (Ончуков, № 158), можно увидеть, что личная заинтересованность «окаяшек» в сохранения тайны присутствует в первой сказке и начисто отсутствует во второй, где в борьбе за погибель человека бес получает наказание за нерадение.
      Следует отметить, что в основе ряда христианских норм и черт поведения проявляется и языческий моральный субстрат. Уважение к старшим как непременная черта положительного героя прослеживается по многим сказкам: «Шол-шол, стрету старушка.
      – Куды, Иван-чаревич, путь держишь?
      А его зло берет, он и гаркни:
      – Куды хоцу – туды иду, а тебе не сказываю, старая корга!
      И дальше пошол.
      А сам он был доброй, прямо скажу – не шальной был парницок. Ну и устыдилсы. Назад повернул, старушку догнал:
      – Прости, говорит, бабушка, что я тебе огрубил. Возьми выкуп сто рублей» (Карнаухова, № 1).
      Почитание старших уходит корнями в языческую древность, но, постепенно эволюционируя под влиянием христианского мировоззрения, обретает черты послушания духоносному старцу: «Шел-шел, много горя принял, и холоду, и голоду испытал, начал молитву творить: "Хоть бы Господь послал мне попутчика, все б веселее было"». По его молитве появляется старичок, кормит героя кусочком просфорки досыта, помогает добыть невесту (Афанасьев, № 230).
      В сюжете «Иван купеческий сын»(Афанасьев, № 364) герой послушлив старику-попутчику вплоть до разделения добытой царевны «пополам». Именно такое послушание вознаграждается окончательным исцелением героини.
      Концепты доли, счастья, горя-нужды, лиха – центральные для языческого сознания. Судьба в христианском вероучении – дело Божие, поэтому слушание голосов у колодца (чужого дома, бани) закономерно заменяется на прямое участие Ангела (Ончуков, № 156), который благословляет третьего брата способностью оборачиваться оленем, рысью, соколом. Ангел удачно выступает в роли дарителя, поскольку в этом случае магическое умение героя-оборотня заведомо маркировано, как благое, так как идет от Бога. От Ангела же герой получает мудрую жену, что в конечном счете также оправдывает ее хитрые умения.
      Представление о герое-дураке встречается в нескольких сюжетах волшебных сказок, а также в анекдотических циклах о глупцах. В новеллистических сюжетах герой, действительно, выступает исключительно как дурень или как иронический неудачник. В рамках волшебной сказки, отражающей модели языческого сознания, важным оказывается противопоставление магического умения героя его изначальной глупости (Емеля), невезению (Иван Бессчастный), молодости (третий, младший брат).
      Христианское сознание требует иной мотивации неожиданного проявления умения: герой всегда был полноценен, но скрывал это. В сюжете «Сивка-бурка» (Ончуков, № 68)  Иван-дурак собирает не только съедобные грибы, но и поганки «для вида». Иначе говоря, юродствует. 
      Сравните также: «Домой дурак пришол, мухоморов, поганок набрал, невестки его и ругают» (Карнаухова, № 45). «Он спать лег. Дюже притомился. Так в дурака и не перекинулся. Тут задал царь пир, зятевьев славит. А Ивана-запецельника на пиру нет. Пошла его жена искать. Коло терема конь стоит, коло коня богатырь лежит, рука именным платком перевязана. Тут жена и догадалась» (Карнаухова, № 8).
      Юродство проявляется и у богатыря как необходимость скрывать свой героизм: возвращаясь из похода после старших братьев (укравших у него все диковинки), выслушивает упрек отца: «Ну и зачем ты ездил, старшие уже все привезли. – Что же делать, их счастье» (Афанасьев, №176).
      Представления о дураке развиваются в сказке по следующей схеме: «Жили-были три брата: два умные, а третий глупый. Хотя он был и глупый, а он все далось лучше, чем умным». «Он глупый был, да про себя все-таки». «А он с тех пор стал умным и богатым» (Карнаухова, № 16).
      Мудрость героя-«дурака» проявляется в том, что он ждет своего часа, своего места: и здесь языческие понятия о доле, судьбе преобразуются в понятие о следовании Промыслу Божию о человеке.
      Популярность образа героя-дурака в сюжетах волшебной сказки обязана своим происхождением апокрифическим подробностям «бесчинств» святых юродивых. Исследователь Георгий Федотов пишет: «По-видимому, и религиозное благоговение мешало агиографам изобразить парадоксию подвига. Многие юродивые на Руси ходили нагие, но агиографы стремились набросить на их наготу покров церковного благолепия. Читая жития греческого юродивого Симеона, мы видим, что парадоксия юродства охватывает не только разумную, но и моральную сферу личности. Здесь христианская святость прикрывается обличием не только безумия, но и безнравственности. Святой совершает все время предосудительные поступки: производит бесчиние в храме, ест колбасу в страстную пятницу, танцует с публичными женщинами, уничтожает товар на рынке и т. п. Русские агиографы предпочитают заимствовать из жития св. Андрея, в котором элемент имморализма отсутствует. Лишь народные предания о Василии Блаженном да скудные упоминания летописей показывают, что и русским юродивым была не чужда эффектация имморализма. Жития их целомудренно покрывают всю эту сторону их подвига стереотипной фразой: "Похаб ся творя". "Юрод" и "похаб" – эпитеты, безразлично употреблявшиеся в Древней Руси, – по-видимому, выражают две стороны надругания над "нормальной" человеческой природой: рациональной и моральной.
      Необычное обилие "Христа ради юродивых", или "блаженных" в святцах Русской Церкви и высокое народное почитание юродства до последнего времени, действительно, придает этой форме христианского подвижничества национальный русский характер. Юродивый так же необходим для Русской Церкви, как секуляризованное его отражение, Иван-дурак – для русской сказки. Иван-дурак, несомненно, отражает влияние святого юродивого, как Иван-царевич – святого князя» (Федотов Г. Святые и святость Древней Руси. С. 162–163).
      Одна из наиболее ярких христианских реалий волшебной сказки – колокола и колокольный звон. Звучание колокола сопровождает все переживания жизни человека и вполне естественно переносится на подземное царство: в подземных садах (медный, серебряный и золотой) звонят колокола, когда срывают яблоко (Зеленин, Вят., №3). Колокольный звон веселый или заунывный возвещает о радости или печали в городе. Отдают царскую дочь на съедение змею, и город погружается в траур, звонят колокола; герой слышит этот звон и спрашивает, что же случилось. Когда герой спасает царевну, то радостный колокольный звон возвещает о всеобщем ликовании. (Зеленин, Вят, № 6).
      Спящий город царь-девицы просыпается от колокольного звона: богатырский конь шнуры зацепил копытом «и зазвонили во всех церквях колокола» (Афанасьев, №176). Кроме того, колокола эти – в церквях. Наличие множества церквей символизирует для христианской души богатство города.
      Само наличие такой трудной задачи, как строительство церкви за один день (Смирнов, №35; Карнаухова, №1; Афанасьев, № 222), вероятно, перекликается в сознании рассказчиков с традицией возведения обыденных храмов, упоминаемой в летописях уже с XIV века.
      В сказке широко используются христианские «чудесные средства». К ним следует отнести, прежде всего, чтение Псалтыри и окропление святой водой, замещающее образ живой / мертвой воды. В сюжете «Иван купеческий сын» (Афанасьев, № 364) герой отчитывает царевну, по совету старичка-приказчика читает Псалтырь, в полночь прячется за икону св. Петра (вариант – за царские врата, за престол). Наутро старичек рубит царевну пополам, из нее ползут гады и змеи, старичек «сбрызнул раз тело святой водой – тело срослось, взбрызнул в другой – царевна ожила и сделалась краше прежней».
      Другое христианское «средство» – молитвы, духовные стихи:
      «Около полуноци у дома роздвинулсы свод, сотона спустилсы на пол. Все биси подбежали к ему и жалуютсы: "Какой-то к нам появилсы солдат, никак не можем выгнать ево!" Сотона спустилсы сам туды к ему. Тово не подержали молитвы. Згреб солдата за ворот, а солдат всякие стихи запел…» (Соколовы, № 43).
      Любопытный образ «чудесного средства», восходящий очевидно к ветхозаветному образу неопалимой купины, отмечен в сказке «Забытой»: «Прискакал он к огненной реке. На берегу растут лазоревы цветы – не горят, не вянут. Он платоцком машет, его не жгет». (Карнаухова, № 46).
      Художественное пространство в сказке поделено на царства. Строго говоря, изначально существует два больших пространства-царства: царство здешнее – земное – и царство иное, тридесятое. Исконно тридесятое царство является царством загробным и в большинстве интерпретаций находится под землей. Бывает также подводным и воздушным. Для христианского вероучения характерен термин «поднебесное» для описания пространства, находящегося над землей, в воздухе.
      Тридесятое царство может включать в себя несколько царств. Например, медное, серебряное, золотое и жемчужное, каждое из которых сворачивается в клубочек или в яйцо при необходимости. К тридесятым царствам относятся встречающиеся в сказке звериные или птичьи царства. Иногда это царство зверей или птиц одного вида (львиное, орлиное, соколиное и т. д.). 
      В сказке нередко меняются персонажи: царь / барин / купец. Важно лишь, что сей персонаж владеет неким пространством (обязательно и богатством). Дома у каждого свое царство. Для сопоставления можно вспомнить М. Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Жена обращается к мужу: «Государь ты мой, красно солнышко...» Аналогично обращение к царю.
      По мере христианизации волшебная сказка осваивает еще два пространства: преисподняя и Царствие Небесное.  
      Сказка «Правда и Кривда» (Ончуков, №158) включает христианские представления о месте постоянного жительства «окаяшек»: «за мельницу хорошо мне досталось: целый год в котле в кипелой смоле сидел, нужно что-нибудь похитрее устроить.
      – А я брат целый год был за язык на крюк повешен, за то, что проболтался и кто-то глаза вылечил».
      Царствие Небесное – особое пространство, неописуемое, как свидетельствует Апостол: Якоже есть писано: ихже око не виде, ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша (1 Кор 2, 9). Однако рассказчику понятно, что оно где-то сверху: «Воротился корабельщик в свое государство, увидал дурака и отдает ему три боченка золота. "Эка пропасть золота! Куда мне с ним!" Подумал дурак и пошел по городам да по селам оделять нищую братию; роздал два боченка, а на третий купил ладану, сложил в чистом поле и зажег: воскурилось благоухание и пошло к Богу на Небеса. Вдруг является Ангел: "Господь приказал спросить, чего ты желаешь?"» (Афанасьев, №216).
      С другой стороны, в сказке понятно, что не все, что сверху – Царствие Небесное: «А Никита-Волокита со своим товарисчам на коверке-летунке над имя и летит и кричит оттуда: – Ах, Иван-от царевич едет со своей обрушницой, сколь хорошо!
      Иванушка услышал и говорит своей жене: – Слышишь, как мы с тобой едем, так Ангелы нам радуются! (Он думает: сверху – так Ангелы уж)» (Зеленин, Вят, № 4).
      Чаще всего сила молитвы в сказке (в отличие от легенды) выступает как вспомогательная: дедушка советует солдату, отчитывающему ведьму-покойницу: «Полезай на печь, забейся в угол и твори потихоньку молитвы; там она тебя не найдет» (Афанасьев, № 367). Совет на вторую ночь – в печь, на третью – на печной столб и накрыться сковородой. Солдат все исполняет, сверх того ограждается крестом. Здесь контаминация: языческое и христианское функционально выступают совместно.
      Молитва может стать и основой сюжетного хода: «Молили Бога, чтоб даровал им хоть единое детище. И услышал Господь их молитву: царица забеременела» (Афанасьев, №206).
      Молитва становится причиной, по которой нечистый не нашел запроданное ему («чего дома не знаешь») дитя. Ребенка прятали до трех раз: зашивали последовательно в собачью шкуру, баранью и козлиную и Богу молились (Афанасьев, № 221).
      Другим композиционно значимым христианским элементом является проявление героем жалости, сочувствия, сострадания к встреченным по пути персонажам. Языческая «сказка вообще не знает сострадания, – пишет Пропп, – Если герой отпускает животное, то он делает это не из сострадания, а на некоторых договорных началах» (Пропп В. Я. Морфология. С. 243). Не знает и прощения: достаточно вспомнить повествование о княгине Ольге в бытность ее язычницей, чья месть была исполнена со сказочной полнотою – троекратно (см. Повесть временных лет, 946 г.)
      Для изменницы жены или сестры по языческим нормам положена казнь. Христианское наказание иное – это скорее наказ, наука с тем, чтобы человек исправился. Сказка сохраняет по вариантам казнь неверной жены: «Царевну размыкали по всему полю» (Афанасьев, №191). Аналогичный  вариант – Афанасьев, №199.
      Прощение надо считать более поздним мотивом восстановления сказочной справедливости: «– Ваше царское величество! Как будем царевну судить? – Зять ты мой милый! Усовестим мы ее словами и живите себе поживайте да добро наживайте» (Афанасьев, №190).
      Поэтому в конце сказки неверная / непослушная жена обычно раскаивается – так и говорят: «покаялась во своих грехах» (Афанасьев, №198).
      Отдается дань христианскому милосердию. Даже если преступница кается не добровольно и не от всего сердца, убивать ее уже жалко: «ухватил за косы и волочил, пока не покаялась и не дала слово слушаться во всем мужа» (Афанасьев, №200).
      Сюжет «Звериное молоко» хранит сведения о различных епитимьях, данных братом сестре-предательнице: «Сестру привел в избу и повесил к матницам кверху ногам; принес кадцу и сказал: "Когда ты полну кадцу нальешь слезами, тогда я тебя только и отпусчу"» (Зеленин, Вят, № 6).
      Другая епитимья: чан с водой выпить, стог сена съесть, пустой чан слез наплакать (вариант – горящие угли съесть). «Тогда Бог простит, и я прощу… Сестру простили на радостях» (Афанасьев, № 204).
      Причем следует учитывать, что нормой сказочного сюжета по-прежнему остается казнь.
      Покаяние может быть и самостоятельным сюжетным ходом. Сказка именует торговый люд «грешным». И она чувствует, что без особого договора между купцом и сиротой (а формально его не было) нет никакой гарантии, что справедливость восторжествует. Вмешивается сила Божья: купец «плывет по морю и думает: "Что мне отдавать сироте золото". Только решился на грех, вдруг поднялась буря, да такая сильная, вот-вот корабль потонет. "Ах, я окаянной, на чужое прельстился. Господи, прости меня грешного, ни копейки не утаю". Стал купец творить молитву – и тотчас ветры стихли, море успокоилось и приплыл корабль благополучно к пристани» (Афанасьев, № 217).
      Надеется на вмешательство Божье герой и в следующем случае: орел роняет его в море, подхватывает, а затем спрашивает: «– Небось испужался? – Испужался, да все думал, авось Бог даст, ты меня вытащишь» (Афанасьев, № 219).
      Существенно необходимо Божье участие в чудесном, чтобы оправдаться герою в скором решении трудной задачи: « – Ты видно колдун какой. – Нет, ваше величество, все сделалось по Божьему повелению» (Афанасьев, № 216).
      Во многих эпизодах и событиях сказка усматривает Промысел Божий для обеих сторон: берут в кумы первого встречного, а он оказывается царем. После приезжает уже выросший крестник к царю. Царь смотрит на него и думает: «По всему видно, что в этом крестнике дал мне Господь не простого воина, а сильномогучего богатыря» (Афанасьев, №185).
      Оживает мертвая царевна, герой ведет ее к родителям: « Мне, говорит, Бог ее дал! Не могу жить без нее ни единой минуты. Позволь, родимый батюшка, и ты, родная матушка, допусти жениться. – Женись, сынок! Против Бога не пойдем. Да и такой красоты во всем свете поискать».
      Сюжет с тремя царствами – медным, серебряным и золотым – дает интересное наблюдение. Герой приходит в каждое царство, где девица дарит ему перстень, т. е. завуалированное обручение. В некоторых сказках следует не только обручение, но и обещание быть женой: «Во приходя панночка, да такая красавица, што ни здумать ни згадать, только в казце сказать, да и кажа: "Хто в моем доме – азавися: кали старый – будеш батюшка, кали средних лет – брат, а кали молодой – муж любезный; <...> Jон вышав. Яна, як пабачила яго, возрадавалась и кажа: "Чаго, Иван-царевич (муж мой ты будеш любезный), чаго суда приехав?"» (Афанасьев, №132).
      Герой и сам ищет невесту в первом же медном царстве, просит выйти за него замуж: «Ивашко спустился и пошел <...>   и дошел до медного царства; тут зашел и увидел девицу прекрасную из себя.<...> Ивашко выпил и поел и стал рассказывать, что иду-де искать себе невесты; "если милость твоя будет – прошу выйтить за меня"». Получает отказ со странным объяснением:
      «– Нет, доброй человек, – сказала девица, – ступай ты вперед, дойдешь до серебреного царства: там есть девица еще прекраснее меня!» (Афанасьев, №128) – и подарила ему серебряный перстень.
      Думается, что первоначально все три царевны предназначались в жены герою. Подчеркнем, что для языческого сознания многоженство было делом обычным. В «Повести временных лет» говорится об обычаях древлян-язычников иметь двух-трех жен, а так же свидетельство о многоженстве князя Владимира (980 г.). У нашего героя тоже может быть очень много жен: в каждом царстве, кроме царевен, сидят еще по тридцать три девицы-колпицы (Афанасьев, №130).
      Старшие братья пытаются убить или убивают младшего (обрезают ремни, на которых его поднимали из ямы, рубят его спящего), тем не менее волшебный помощник помогает ему выбраться или ожить.  Между тем старшие братья возвращаются домой и православная сказка вынуждена выкручиваться, чтобы поделить трех девушек на двух богатырей. Иногда предлагается выдать третью царевну «хоть за генерала».
      По возвращении младшего два старших брата, с точки зрения язычника, должны быть казнены. Но справедливость христианская требует прощения: «Царь на тых сынов рассердився, наказав их, як сам знав; а после гуляли три свадьбы, и я там быв, мед, пиво пив, в роте не было, а только па бараде тякло» (Афанасьев, №132).
      Некоторые сказки сохранили свидетельство о казни братьев «Братья тако испугались, инно в реку покидались» (Афанасьев, № 171). «Царь старших сыновей со двора согнал» (Афанасьев, №172). «Накормить их морской кашею!» (Афанасьев, №175). «Вывели их, рабов Божиих в чисто поле и казнили» (Афанасьев, №176).
      Куда в таком случае определили двух царевен, опускается.
      Обязательный идеальный  финал сказки требует восстановления справедливости в отношении всех персонажей и всех взаимоотношений. Для героя-язычника волшебные предметы – законная добыча. Герой христианской сказки на обратном пути возвращает «позаимствованные» диковинки (ковер-самолет, шапку-невидимку, сапоги-скороходы) (Афанасьев, № 240).
      Таким образом мы можем сказать, что христианское просвещение существенно переосмыслило фольклорную традицию. И на данном этапе истории Русской Церкви изучение фольклора может только помочь христианскому просвещению в дальнейшем.
      Для нас важно определиться со многими народными представлениями, чтобы не считать Ивана-дурака национальным героем в уничиженно-комическом смысле, памятуя его происхождение от святых юродивых.
      Есть представление о мудрой жене – Василисе Премудрой. Мол, сам Иван – дурак, а нужна ему умная жена, то есть все на женских плечах у нас испокон веков. Что опять-таки неверно. Василиса Премудрая обладает определенным магическим умением – премудростью. У нее есть мамки-няньки, хлопнув в ладоши она получает их помощь как волшебных помощников. Василиса отнюдь не покушается на мужскую работу.
      В русских сказках встречается негативное отношение к духовенству, взять хотя бы известную сказку, переложенную А. С. Пушкиным: «О попе и его работнике Балде». Если мы ее рассмотрим в ряду других, то можно сделать вывод, что исконно это сюжет о том, как герой идет наниматься в работники к лешему. А замена на попа происходит, вероятнее всего, под влиянием старообрядчества, и в частности, беспоповщины.
      Изучение фольклора в правильном русле поможет избежать суеверий и многих ложных представлений о русском народе.
      Литература:
      Архив кафедры русского устного народного творчества МГУ имени М. В. Ломоносова.
      Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. М., 1936–1940. Т. 1–3.
      Зеленин Д. К. Великорусские сказки Вятской губернии // Записки РГО по отд. этнографии. Пг., 1915. Т. 42.
      Карнаухова И. В. Сказки и предания Северного края. М.–Л., 1934.
      Ончуков Н. Е. Северные сказки // Записки РГО по отд. этнографии. СПб., 1908. Т. 33.
      Пропп В. Я. Морфология <волшебной> сказки. Исторические корни волшебной сказки. М., 1999.
      Пропп В. Я. Поэтика фольклора. М., 1998.
      Пропп В. Я. Русская сказка. М., 2000
      Федотов Г. Святые и святость Древней Руси.